Факундо Арана: «Надо выплакать все слезы, невыплаканные слезы ослабляют тебя, а смех, который ты сдержал, тоже ослабляет тебя»

18+

Виктор Уго Гитта
Ла Насьон
Четверг, 13 апреля 2017 года

Профессия: актер
Возраст: 45 лет

Один из самых известных героев телевидения, он отличился в Muñeca brava, 099 Central, Padre Сoraje, Sos mi vida и других теленовеллах. Он пишет, рисует, играет на саксофоне. У него короткая карьера в театре, туда он возвращается с Арасели Гонсалес в «Мостах округа Мэдисон», ранее экранизированном романе с Клинтом Иствудом и Мерил Стрип в главных ролях. У него трое детей. Сейчас он склонился над стопкой скрепленных листов; широкая спина, слегка растрепанные волосы, этакий мужчина в стиле Кэмел (простой, крепкий, мужественный), но в меру мягкий. На сценарии такая надпись: «Мосты округа Мэдисон», а на верхнем крае чьей-то рукой написано курсивом имя получателя: Факундо Арана. Вот он, пылкий, очень приветливый. Эмоциональный и драматичный: профессия актера проявляется в его любезных нарциссических манерах, в том, как он говорит: настроение каждой фразы, подача голоса и движения тела. О себе он говорит с удивлением, его в голубых глазах озадаченность, словно в своем возрасте он не может поверить (а сейчас ему 45), что жизнь столько ему дала, возможно, то, о чем он мечтал. А он мечтал стать актером, когда увидел на сцене кофейный столик с двумя стульями, освещенными маленькой лампочкой (без актеров); позднее он мечтал играть на саксофоне, когда услышал эти сладостные звуки по дороге в машине, которую вел его отец; а потом мечтал взойти на Аконкагуа (6960 м), когда столкнулся с этой махиной, не ставя себе целью и не зная, что совсем скоро он окажется так близко от голоса Бога. Он мечтал, и все три мечты исполнились, хотя они и не были единственными.

«Потрясающе» — благодарит он официанта, проглотив отбивную с пюре из тыквы, словно это блюдо настоящее яство. Преувеличивает, как человек, умеющий блеснуть, чтобы сделать приятное (соблазнить?), но это и проявление великодушия: ему очень важно, чтобы собеседник чувствовал себя комфортно.
Разговор идет в кафе совсем рядом с залом, где сегодня вечером состоится премьера пьесы Роберта Джеймса Уоллера с Арасели Гонсалес. В пьесе его персонаж это Роберт Кинкейд, зрелых лет фотограф National Geographic, влюбляющийся в домохозяйку, живущую на ферме. И все же прежде, чем посмотреть фильм по роману, где сыграли Клинт Иствуд и Мерил Стрип, он предпочел пересмотреть «Соль земли», документальный фильм, снятый сыном великого Себастьяна Салгаду (https://ru.wikipedia.org/wiki/Салгаду,_Себастьян). Восхищение этим необыкновенным фотографом в основе его работы.

— Начнем с альпинизма. Ты поднялся на Аконкагуа и на Эверест. В первый раз тебе пришлось спуститься, не достигнув вершины. Когда было первое восхождение?
— Аконкагуа в 2003 году. Я работал с 1993 года, благодаря рекомендации Бетианы Блум я попал на кастинг, на кастинг Альберто Уре. Я был тогда очарован этим местом. Зал был переполнен танцорами, которые «разогревались», и музыкантами, которые репетировали со своими инструментами. Едва я вошел в студию, я сказал: это мое место, я здесь свой. До тех пор я был парнем, который играл на саксе в подземке. Когда получаешь то, о чем мечтал, то уже не захочешь бросить. И я не бросил. Через десять лет мне потребовалась остановка. Я смог купить себе фургон (Тойоту, ту самую, на которой я сюда приехал), купил дом на колесах и уехал на север со своей девушкой и собакой Пампой. Мы ехали вниз от Ла Кияка, приехали в Пампу дель Леонсито, а когда спустились до Успальяты, появилась Аконкагуа. Я сказал: я хочу подняться. Я никогда не тренировался, но я привык к высоте, пока ехал по шоссе 40. Я нашел местного гида, Индио Писарро. Он мне сказал, чтобы я поднялся на Сарносо, около 1600 метров высотой; если после этого желание мое не пропадет, то он отведет меня на Аконкагуа. Это был первый раз. Что мною двигало? Я не смогу тебе ответить. Мне 45 лет уже. Я работаю рассказчиком историй, могу придумать тысячу рассказов, некоторые из них даже могут быть интересными, но у меня нет ответа на этот вопрос. Когда душа говорит, что это сейчас, здесь, то сделай так, не задавай себе вопросов. Просто, послушайся. Альпинизм показывает тебе много и ничего. Все, что он может дать тебе, хорошо. Все. Он дает тебе необъяснимые ощущения, позволяет тебе найти самого себя, поговорить с самим собой в уединении. Ты ждешь два, пять, десять часов, чтобы сделать следующий шаг. Ты десять дней и ночей ни с кем не разговариваешь, не видишь людей.

— Как ты переносишь одиночество?
— Мне очень нравится уединение, я наслаждаюсь им, во всяком случае, заменить его может только хорошая компания. Куда устремляются мои мысли, когда я наедине с собой? Куда угодно: во мне Дантов ад и Рай, а между этими крайностями все серые полутона. Я не избегаю их. Уже много лет я уверен, что однажды спустившись в самые глубины, тебе не надо чувствовать угрызений совести, когда ты стучишься в небесные врата. Я смеюсь без угрызений совести, ведь я плакал без угрызений совести. От чего я плакал? От того же, что обычно волнует других людей, от тех же несчастий, от той же боли.

— Когда ты впервые услышал саксофон?
— Я ехал с отцом в машине, мы возвращались после сыгранного с друзьями матча. У Сентенарио Сьерра была усадьба, куда он приглашал друзей. Мой отец был судьей. Сентенарио провоцировал их: мне нравилось смотреть, как они играют, он их подгонял, ведь в коротких штанах все равны. Вдруг по радио я услышал пламенный звук, сладостный. Это было что-то из Кори Гранта, в духе 80-х. Я сделал звук погромче, я захотел узнать, что это так звучит. Это саксофон – ответил мне отец. Вот так было. Я смог купить себе инструмент только годы спустя, в 18 лет. Я брал уроки у Гильермо Ацци (Он говорит Ацци и добавляет: «две седы», такая точность в благодарность своим учителям и многим людям, которые, как он уверяет, помогали ему в жизни). Мои родители почувствовали, что я уже много лет стремлюсь к этому, что это не просто каприз. Когда мы ставили En el aire, я играл в спектакле на том же самом саксофоне-альте: это студийный Ямаха, Jazz 23. У меня не было формального музыкального образования. Я слушал (до сих пор слушаю) все. Мне очень нравится музыка: поп, рок, соул, ритм-энд-блюз. В 13 лет я слушал Дженис Джоплин. В 18 лет я бродил здесь неподалеку и заглядывал в магазин Crimson King, где можно было найти все. От Битлз до The Who. Дома слушали все. Даже Tutu, альбом Майлса Дэвиса, хотя я все время чувствую, что так и не понимаю его. Неважно: им надо наслаждаться. Моя бабушка была пианисткой. Профессиональной. Несмотря на это, дома не слушали музыку специально, не было такой привычки, хотя были пластинки джаза, соул и кантри. Но мое более серьезное образование пришло потом. Это серьезная поддержка – знать, что бабушка была пианисткой, даже если я ее и не знал. Я не знаю, где сейчас это фортепиано. У меня сейчас пианино. Я едва могу сыграть три ноты, но я получаю удовольствие от игры. Даже одна сыгранная нота тебя успокаивает. Как мантра. Но у меня нет образования. Я балуюсь на слух. Я сделал несколько вещиц. Но это не значит играть, это значит баловаться.

— Какое художественное образование дали тебе в твоем родном доме?
— Мы жили в Хунине и Лас Эрас. Книги? Да. Все тома по юриспруденции, не забывай, что мой отец был судьей. Театр идет с улицы, с площади Реколета: мы заводили дружбу с живыми статуями, с мимами; уличный театр. То, что получилось потом с профессией актера, это подарок Бога. Это потому, что я не бросил. Я не бросил рисовать, не бросил музыку, не бросил писать, не бросил театр. Я никто, и я всё, что я хотел, и много больше. Мне очень нравится рисовать. Какое-то эстетическое направление? Нет. Это личное и профессиональное развлечение.

— Кажется, что все произошло без твоего желания, и в то же время, словно ты очень сильно этого желал.
— Дело в том, что стремиться к таким серьезным вещам, как стать врачом, требует много времени. А я не знаю, буду ли я здесь столько времени. У меня слишком захватывало дух, глядя вперед и видя предстоящий путь, который надо было пройти, но с уже намеченными ступенями. Судьба, где слишком много уверенности. Я бы с радостью стал врачом. Но я учился другому.— Что привлекало тебя в профессии врача?
— Возможность идти однажды по улице и спасти кому-то жизнь. Если бы случилось что-то, что случается иногда с людьми, и я оказался там и знал бы, что делать. Я не врач, но я постарался что-то узнать, и хоть и не врач, но я могу быть полезен, пока не придет врач и не скажет, что делать. Я умею подчиняться, когда придет человек, который знает, что делать. Я могу быть рядом. Хотя бы для того, чтобы подать, поддержать, очистить или обнять того, кто умирает. Помочь. Пусть мой голос пригодится не только, чтобы рассказывать истории; хорошо, что можно сказать это. А есть столько всего, что должно быть сказано… Я очень серьезно взялся за донорство крови, это потому, что я увидел потребность. Мы живем в стране Луиса Аготе (он имеет в виду аргентинского врача, которому в больнице в 1914 году удалось произвести первое переливание крови, и она не свернулась в своей емкости). Мы не можем не быть лидерами среди стран по донорству крови. У нас есть свой Сан Мартин в этом деле. Герои не только те, кто поднимает саблю в защиту Родины.

— Какое влияние на твое своего рода гуманное призвание оказала та больничная история, которую тебе пришлось пережить в юности?
— У меня была лимфома, это так, но я думаю, что любой нормальный и правильно воспитанный человек должен иметь стремление помогать тому, кто нуждается в помощи. Не думаю, что я делаю больше того. Да, потом у меня была лимфома, рак. У других людей другие болезни, у них другие переживания, которые оставляют серьезный след в их жизни. Все дело в том, как человека воспитывают дома. Меня учили бескорыстно протянуть руку, чтобы дать, ведь столько рук, просящих по необходимости.

— А тебе много помогали?
— Мне помогали всю мою жизнь. Я очень благодарный человек. (Небольшая пауза. И неожиданное отступление). А еще у меня память, мое благословение и мое проклятие, целый склад воспоминаний, я большой коллекционер воспоминаний, у меня есть дневники и записи, мне нравится писать.

— Проклятие памяти. Почему?
— Есть вещи, которые ты предпочел бы не вспоминать, и все же они запечатлены в памяти, они с тобой навсегда. У меня неизбирательная память. Я не доверяю избирательной памяти. Кто же выбирает?

— Ты возвращаешься в театр. Какая твоя лучшая работа на сцене? Ты играл где-то с Пепе Сориано.
— Это был первый спектакль, в 2005 году. «Посещая мистера Грина». По правде говоря, это произошло после ста представлений Чикититас в Гран Рекс. «Посещая мистера Грина» — это необыкновенная возможность.

— Ты не часто возвращался в театр. Тебя поглотило телевидение?
— И да и нет. Мне нравится заниматься многими вещами. В 2005 году я сыграл в спектакле «Посещая мистера Грина»; в 2006 году – сериал «Sos mi vida»; в 2007 году — «Алчность» в театре; в 2008 году — «Украденные жизни»; в 2009 году — Poder se puede; в 2010 я поехал на Аконкагуа”, в 2011 году – сериал «Когда ты мне улыбаешься»; в 2012 году я поехал на Эверест. В 2008 году стал отцом. В любом случае все, что связано с актерством, стоит после возможности создать семью.

— Что произошло с тобой, когда родилась Индия?
— Это такая гигантская революция. Неважно, какая у тебя была жизнь. Появление ребенка, рано ли он появился, вовремя ли, ждали его или нет, оно попадает тебе прямо в яблочко и дает смысл твоей жизни, неважно, какая она у тебя была до этого. В юности я проходил довольно серьезные курсы лечения из-за лимфомы, и были вопросы по поводу моей способности иметь детей. Мария забеременела Индией. Когда я познакомился с ней, то сказал, что не хочу терять ни минуты на кофе, я хочу, чтобы мы поженились. Так я влюбился. Она расхохоталась и сказала мне: «Ты — нахал, но я дам тебе семью». Все было сказано, глядя друг другу в глаза, мы даже еще руки не подали друг другу. Богом клянусь тебе. Мы познакомились, она пригласила меня прыгнуть с парашютом. А я сказал ей: приглашаю тебя полетать. Мы спустились на землю. И я повез ее поплавать на катере. Мы поговорили. Когда я привез ее домой, я был с ней откровенен: я не хочу тебя снова видеть, если не буду знать, что ты станешь матерью моих детей, я хочу жениться на тебе и чтобы мы были вместе всю оставшуюся жизнь. Она засмеялась, сказала мне ту памятную фразу (я дам тебе семью), так и произошло.

— Что-нибудь из твоей личной биографии обыгрывается в «Мостах округа Мэдисон»?
— Сценарий основан на романе, но в нем использованы некоторые моменты из кинофильма. Это театральное действо, основанное на великом романе и великом кинофильме. Единственное, что возможно касается меня, это то, что здесь есть что-то от того мальчика, который в 15 лет начал заниматься театром, неважно куда приведет его этот зов сердца. С сединой на физиономии, нравится тебе или нет, с пройденным путем, хорош он или плох, но это мой путь. И я прошел его с большой ответственностью. И я не могу просить большего.
Я живу с женой и ребятами, под крышей, которую я смог им дать. Я принадлежу к тому поколению, где семью обеспечивает мужчина, и я горжусь этим… У ребят есть дом, и они сыты. Я смог построить свою жизнь. Это сметает все остальное… С Марией у нас трое детей. Мы поддерживаем друг друга. Сначала я познакомился с женой, но как мать я узнал ее потом и влюбился в миллион раз сильнее. Я человек ужасно счастливый. Господь побаловал меня.

— Он может улыбаться без угрызений совести.
— Когда мне приходится страдать, я делаю это без угрызений совести, я не ограничиваю боль. Надо выплакать все слезы, невыплаканные слезы ослабляют тебя; а смех, который ты сдержал, тоже ослабляет тебя. Мне так повезло, что до сих пор я могу быть рядом с мамой, обнимать ее. С отцом у нас не осталось ни одного забытого объятия, ни одного не сказанного слова. Так случилось, что я, его сын, вместе с сестрами и матерью был рядом, когда он закрыл глаза и испустил последний вздох. Разве я не счастливый человек? Мы смогли все вместе попрощаться с ним, сказать ему, что он может спокойно уйти, глядя на семью, которую он создал.

— Какими были эти два месяца после его ухода?
— У меня не осталось ни одного не сказанного ему слова, ни одного не подаренного ему объятия. У меня есть его взгляд, его поцелуй, его благословение, его гордость. Он смог сказать мне это, глядя в глаза. Мы разговаривали, как взрослые люди. Мы были друзьями. Он мне это сказал: ты – мой лучший друг. Я вижу, как нам повезло, мы можем с достоинством переносить боль, от нее мы страдаем из-за закона жизни, который не мы писали. Я бы написал другой: мы все были бы бессмертными и счастливыми.

— Индия, близнецы Яко и Моро.
— Перед родами женщина превращается в самку любого животного, и это самое чудесное, что есть на планете, даже если ты не осознаешь этого, пока не окажешься рядом с ней в роли отца. Потом ребята плачут, но когда это твои дети, то это другой плач, плач, на который ты бежишь бегом. Мы дремали в сиесту, уже собираясь отвезти Марию рожать. В этом полусне я вижу, что ко мне бежит светловолосый мальчик, а за ним другой, темненький. И я кричу ему: Моро! Я разбудил жену и рассказал ей свой сон. Так мы выбрали имена: мне они приснились. В родильном зале появился первый – серая плацента – мне показали его, это Яко, и он взял грудь. Вскоре появился второй и закричал. Я сказал: это Леон Моро. Попробуй дать ему имя посильнее. Он малазийский тигр, он Сандокан. Они пойдут спокойно, с высоко поднятой головой. У них будет жизнь, какую они захотят. Индия, Яко и Моро. Это только имена. Они сами превратят их в золото или в грязь. Я не стал заниматься более серьезными поисками имен. Ведь что может быть серьезнее, если они тебе приснились?

Источник: www.lanacion.com.ar