Интервью Факундо Араны журналу RANDOM

Уже много лет он один из галанов отечественной сцены. Он получили 4 премии Мартин Фьерро, как лучший актер, а теперь играет в свое удовольствие в театре в спектакле “En el aire”. В интервью о его увлечениях, его истории и любви к семье.

facundoaranarandom

История гласит, что этот юноша, в отрочестве боровшийся с тяжелой болезнью за свою жизнь, играл на саксофоне на одной из крупных станций метро Буэнос-Айреса в течение 11 месяцев без какой-либо экономической необходимости, а лишь по собственному решению жить своим искусством. Он изучал театральное искусство, рисовал и пробовал удачи на телевидении, пока не получил свою первую главную роль в “Muñeca Brava” в паре с Наталией Орейро, быстро превратившись в один из столпов аргентинских теленовелл. Он имел триумфальный успех за границей, в России, Израиле и других странах Востока, где наши герои становятся богами, но он продолжал расти на нашей земле в таких историях, как “Yago”, “Padre Coraje” и “Sos mi vida”. Но, тем не менее, ему надо «вздохнуть», как он сам говорит, и он немедленно меняет программу на какую-нибудь экстремальную экспедицию, вроде альпинизма, прыжка с парашютом или парапланом или любого другого занятия, от которого кипит кровь. В 2012 году ему понадобилось художественное произведение, и после некоторых огорчений из-за сериалов, которые не удались, он вывесил афишу “En el aire”, спектакль по его мерке. Театральная жемчужинка, она обнажает его увлечения, его душу и самые глубокие переживания. Тот, кто увидит его на сцене, вряд ли забудет Маркоса, ведущего ночного радио, в которого он перевоплощается, когда его оператор Пульпо дает эфир в студию.

— Эта пьеса не допускает обмана (он волнуется, отвечая). Единственный подразумеваемый обман то, что происходящая на сцене история выдумана. Но ее идея не позволяет мне отыграть и забыть о ней. Если бы я так сделал, то, во-первых, в меня стоило бы плюнуть, а, во-вторых, это было бы заметно.

— Когда я смотрел спектакль, я говорил себе, что это идеальная пьеса для тебя, и не по своей тематике, а из-за личности актера…
— Это так и есть. В 2012 году мне было плохо. Мне не хватало воздуха. Я позвонил Хавьеру Фарони и пригласил его на кофе. Я, как утопающий, пытался выкарабкаться. Я хотел играть в театре, быть один на сцене. Я собрался с духом, но знал, что такая пьеса еще не написана. Я попросил у него найти автора и режиссера, и лучше, если это будет одно лицо. Он предложил мне Мануэля Гонсалеса Хиля, а я ответил, что не осмелюсь на него. Он звонит ему, я встречаюсь с ним, и он говорит мне, что собирался ехать в Мексику, но отложит поездку из-за меня. Я поверить не мог. На следующий день я пришел к нему домой, и он ждал меня с композитором Мартином Бьянкеди. Мы поговорили, и я помню, что сказал им: «Я хочу играть спектакль, играть, вкладывая всю душу. Жизнь уходит от меня, но я не знаю, почему жизнь уходит от меня».

— Даже произнося это, ты волнуешься…
— И да. Мне это было очень нужно. Мы начали на следующий день, и произошло нечто удивительное. Словно была театральная мастерская на первом курсе школы. Мы импровизировали, зная, что будем говорить о том и об этом, и появились театр Аны Мюллер и Пульпо. Постановку обычно готовят два месяца, а у нас это заняло четыре; но мы ее завершили, и она была идеальной потому, что мы сами ее создали (улыбается).

— До этого вообще ничего не было?
— Не было Маркоса, не было ничего. Все было совместным творением. Кто написал слова, а кто написал музыку, мы не знаем. Я ведь не умею сочинять музыку, но клянусь, что я писал музыку (улыбается). А финал, как десерт. Идет игра со скоростями. Ведь жизнь просто запятая, частичка ничто. И пьеса играет с этим, со временем, которое удается остановить.

— Такие телефонные разговоры посреди радиопрограммы бывают у всех нас
— Так это так и есть. Это жизнь. Ты разругался с матерью твоего сына, с ним самим, но все просто так. Только споры. Ты поссорился, но тебя любят. Играть со временем (он волнуется), воскресить в памяти, рассказать то, что происходило в этом театре. «Развали его к черту, но помни, что в нем кипела жизнь».
Рандом2
— А финал, действительно, потрясает…
Это неожиданный финал, и люди не могут поверить, и сам я тоже. Если не хватало чего-то, то вот оно: оживший постер. И ты уходишь со всем этим, а, когда, успокоившись, ты засыпаешь наедине со своей простыней и подушкой, ты думаешь о спектакле. Ведь все, что я пережил, эти чудесные импульсы, они ласкают меня и побуждают размышлять еще о многом другом. Мне повезло, что я участвую во всем этом. Я безмерно счастлив.

— И он вернул тебе радость?
— Целиком и полностью. Ведь мы создали произведение, которое выражает нас на 100%, оно было задумано, чтобы никогда не останавливаться. Начать, остановиться, вернуться два месяца спустя. И в эту минуту мы получаем все вместе, ведь мы на Улице Коррьентес, в прекрасном зале театра Табарис; именно в таком, как мы хотели, и мы делаем то, что хотим. Нас трое, мы собрались, чтобы получить удовольствие от спектакля, и зрители тоже получают удовольствие. Я вижу их со сцены, понимаю, что история этого безумца их увлекла. Тот, кто меня знает, понимает, что спектакль доставляет мне радость. И я скажу тебе больше: я даже не помню, почему мне было так трудно дышать.

— Зритель у тебя самый разный, тот, кто любит тебя по телевидению, и тот, кто ходит в театр, чтобы каждый раз ему рассказывали разные истории.
— Да, но обрати внимание, что тот, кто не ходит в театр, точно так же умеет чувствовать, как и тот, кто всегда туда ходит. И это невероятно – увлечь их всех этой маленькой и необъятной историей. И то, что ты даешь этим людям новые переживания, наполняет гордостью и обязывает.

Extraordinario #facundoarana tremendo actor En El Aire me sentí al ver. Esta maravillosa Función

A video posted by Allison Kendal Echanique (@allison_kendal) on


— Ты играешь на том самом саксе, на котором играл в подземке двадцать лет назад…
— Точно. Я говорю, если ты способен ощущать происходящее, как игру, если у тебя есть память, и ты хочешь быть памятливым со всеми благами и проклятиями, что это приносит, то ты проживаешь свою жизнь самым страстным образом. Вот я вижу этот саксофон, который купил девятнадцать лет назад, и я понимаю, что были песни, которые я не мог исполнять потому, что они были слишком «велики» для меня, а сегодня я берусь сыграть их сходу на слух. Это прекрасно (волнуется). Раньше я был чистым листом, а теперь на самой улице Коррьентес я делаю то, что приносит мне счастье.

— Почему ты играл на саксе в подземке?
— Я остался без работы. Я пошел в агентство по трудоустройству. А так как я говорил по-английски, мне сказали, что я не подхожу к их уровню. Я выше по уровню. А я хотел работать. И не потому, что нуждался, ведь моя семья была обеспечена. Это произошло в 1992 году. Однажды днем я сел в метро, вышел на Коррьентес и Кальяо и услышал саксофон. Я нес свой на плече и уверяю тебя, что просто невероятно было то, что я услышал.
Этот человек пригласил меня играть с ним, и вместо того, чтобы убежать, ведь я был очень застенчив, я согласился, и мы начали играть. Мы закончили, и он отдал мне половину монет. Я отказался, а он сказал, что это мое, ведь я играл вместе с ним. И я понял, что это работа. И в шляпе мой заработок за несколько часов. Я пошел искать свою станцию. Я жил с семьей в удобном доме для среднего класса, мой отец адвокат, но у меня уже была своя работа (улыбается).

— Я представляю, сколько, наверное, у тебя разных историй с тех времен.
— Не много, их миллионы (смеется). Отсюда появилась другая работа, как, например, играть в ресторане «Камила» на Санта Фе и Пуэйрредон, играть с Дереком Лопесом на радио в Rock & Pop. Мама знала, а отец узнал, когда однажды один его друг сказал: «Хорхе, может такое быть, что твой сын играет в подземке на саксофоне? Я видел». «Не может быть» — ответил он. И пришел поговорить со мной и сказал, что мне не надо этого делать, что в доме всего хватает, но я хотел этим заниматься. И он дал мне проспект одной музыкальной школы, но я не хотел учиться читать и сочинять музыку, я хотел просто играть. Они поняли меня, и оба поддержали.

— А о чем ты мечтал?
— Я не мог поверить, что живой. С этой точки зрения все было мечтой. Я хотел рисовать, играть музыку, быть актером. Но все это были мечты, я не думал, что они исполнятся. Они были настолько же достижимыми, как стать астронавтом. Но через какое-то время я рисовал в собственном стиле, играл со своим собственным звучанием и исполнял роли с собственной палитрой красок. Например, Poder se puede”, а сейчас “En el aire” спектакли одной и той же палитры. Я пробовал играть спектакли другой палитры, которые не выражали мои мысли, и мне не понравилось.

— Например?
— Со мной так было в “Codicia” (Алчность) с великолепным актерским составом, с таким замечательным режиссером-другом, как Марсело Косентино, с чудесным автором Дэвидом Маметом, но сама пьеса была дрянь, сценарий не выражал мои мысли. «И люди заплатили, чтобы посмотреть эту дрянь?» — спрашивал я себя. « Она написана мастером, вместо того, чтобы написать своим волшебным пером нечто чудесное, он написал вот это, а Косентино вместо того, чтобы поставить нечто прекрасное, ставит эту дрянь, которую в кино сыграли Аль Пачино и Эд Харрис?». А я видел фильм, это мáстерская дрянь, восхитительная дрянь (смеются). Все номер один. Но даже номер один может продать тебе барахло.

— И после спектакля ты уходил расстроенный?
— Нет, я уходил с чувством полностью выполненного долга. Очень довольный, люди аплодировали стоя, и я был уверен, что развлек их на какое-то время. Я уходил в поту так же, как после «En el aire», просто этот спектакль не выражал мои мысли.

— Мы видим, что у тебя прекрасная семья, любимая работа, тебя любят люди, а потом мы видим, как ты рискуешь всем на Аконкагуа… Почему?
— Я хотел установить флаг «Донорство крови спасает жизни» на крыше мира, так и произошло, но без меня. С другой стороны я понимаю, что есть люди, которые несутся на своем мотоцикле между машин, чтобы доставить письмо со словами «С днем рождения, любимая», и это за четыре тысячи песо в месяц, которых им к тому же не хватает на жизнь. Для меня в этом больше риска, чем в серфинге, прыжке с основным и запасным парашютом, восхождении на Аконкагуа с соблюдением всех норм безопасности. Внезапно мне не хватает воздуха, и я не могу думать ни о чем другом, кроме дайвинга, серфинга или альпинизма. Мне повезло, что моей жене нравится то же самое, и мы подходим друг другу. Нет ничего экстремального в восхождении на Тронадор. Ты едешь в Барилоче, идешь на экскурсию и все. Но для меня это словно подняться на небо, сесть там, обсудить все с Богом и спуститься вниз совершенно обновленным (улыбается).

?

A photo posted by Facundo Arana (@facundoaranatagle) on

— Для всех ты отличный парень, но журналисты упорно хотят показать тебя плохим и неискренним…
— Наверное, им больше нечего делать, и они живут этим. Не умеют спрашивать. Если меня спросят я расскажу обо всем плохом, что я сделал в жизни, о самом неприятном во мне. Я хороший не потому, что меня родили хорошим. Быть как можно лучше это постоянный ежедневный труд, и это выбор. Я мог бы дать тебе хорошее интервью или ответить на четыре вопроса и сказать «хватит, мне пора». И интервью у тебя все равно будет. Но мне кажется, что не надо так. До этого я целый час разговаривал с твоей коллегой, сейчас я говорю с тобой, и я доволен, и это не делает меня хорошим, просто последовательным.

— Я видел разговор двух журналистов, где они пытались доказать, что зачинщиком конфликта в “Farsantes” был ты …
— Им надо создавать себе работу. Я за это не отвечаю. То, что я говорю о донорстве крови, не делает меня хорошим человеком, но меня это касается лично, и я о нем говорю. У меня есть достоинства и недостатки, как у любого человека.
Когда-то кто-то сказал, что я хороший человек, и это утвердилось, как одна из самых больших глупостей. В прошлом году я трижды выходил из машины и ругался. Я не изображаю хорошего человека и не хочу доказывать это. Я действую в соответствии с тем, какой я есть. Я действую, не причиняя вреда. У меня нет намерения причинять вред, хотя иногда так может случиться. Я предпочитаю обнять тебя до боли, сделать больно есть тысячи способов , но обнять до боли только один, и мне он нравится больше.

— В чем тебя изменила семья?
— Во всем. То, что раньше шло стороной, теперь напрямую касается меня. Ворота, куда раньше мяч не попадал, теперь на семь метров длиннее в каждую сторону и на два метра выше, и я спрашиваю себя, как мне уследить за всем этим. Но я самый счастливый человек на свете, и это необъяснимо, во всей своей жизни я не был более счастлив. И мне нравились все прошлые и будущие женщины, любые, всех форм и цветов, но я встретил Марию и сказал: «Здесь я могу остаться навсегда». И к тому же она мать моих детей. Если ее не будет у меня, я сойду с ума.

?? #Compas

A photo posted by Facundo Arana (@facundoaranatagle) on

— До того, как придти сюда, я пил кофе в Макдональдсе и сказал себе: «Сюда Арана ни за что не придет, ему тут будет плохо».
— Нет, мы ходим в Автомак или они ходят туда с бабушкой. У каждого свои обыкновения. Это правда, я не могу повести их в Макдональдс, но я могу отвести их в Эквадор на серфинг. Я не хожу с ними по магазинам, но есть тысячи других вещей, которые я не могу делать с ними. « Я не могу отвезти их на облако, ведь никто из нас не умеет летать, какой ужас». Нет, жизнь не в этом. Если я буду думать об этом, то всех нас ждет разочарование.

— Совершенно точно
— Слушай, у них есть три утки, одна из них прихрамывает и ползет. Четыре курицы и бесчисленные цыплята и много кроликов. Они счастливы, мы не можем пойти в Макдональдс, но мы можем поужинать где-нибудь в городе. И я фотографируюсь, а когда кто-то из них спрашивает, почему люди хотят со мной сфотографироваться, я нагибаюсь и отвечаю: «Потому, что я твой папа».

A dream come true. Thank you for making me smile, you're the best! see you in Israel ❤️ #facundoarana #enelaire

A photo posted by Danielle Katsav (@daniellekat05) on

Источник: issuu.com/revista.random

One thought on “Интервью Факундо Араны журналу RANDOM

Leave a Comment

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *